5/23/12 06:54 pm
ужасная нелепость, но у меня ощущение, что в фотографии напрочь и довольно даже напрочь исчезло то, что называется пошло и, видимо, совсем не так по-французски, как переведено, но "решающим моментом".
трудно объяснить, что имел ввиду товарищ Картье, но понять достаточно легко. видимо, это момент, когда ситуация, сложившаяся в каком-либо месте, имеет наиболее яркий и верный окрас, когда все лица и действия словно обращены внутрь самой ситуации и когда нет ни предыдущего, ни последующего момента, который бы более верно отображал искомое.
кажется, в русской фотографии подобное закончилось на В. Щеколдине, Бог знает, на ком закончилось в не русской, но вроде после Г. Виногранда тоже пустовато.
что же...теперь наше любезная фотография является просто якобы "прекрасной". она совершенна по форме, она чудесна по свету, кроме того, появился ярчайший цвет, и...и фотография сделалась похожа на рекламу какого-то ебанного шампуня, то есть, чтобы не выходило на ней; войны, голод, мозги на фиолетовом асфальте или секс в картонной коробке, все одно выходит - шампунь, и шампунь, и шампунь.
Я так мечтал быть Робинзоном Крузо! О, разумеется, каждый мальчишка мечтал быть Робинзоном Крузо!
В том восхитительном возрасте, когда нет никакого дела до глупых девчонок, когда все их ужимки и позы проходят впустую совершенно и разум твой управляется не дурацкими железами, плодящими гормон не дающий покоя, а настоящими, сверкающими мечтами, истинными желаниями и миром вокруг, когда голова твоя прозрачна и чиста, мысли невинны и счастье мгновениями переполняет тебя столь сильно, что нет никакой возможности даже совладать с ним и ты бежишь, бежишь куда-нибудь, как сумасшедший, бежишь, чтобы просто бежать...
Наступает период взросления, и что мы видим? Юноша, только недавно мастерящий корабли, строящий дельтапланы и изучающий дикие травы, вдруг превращается в жалкое, никчемное существо, волочащееся за первой же цветастой юбкой и отдающей ей не только драгоценное свое время, но и себя, свои прожекты, планы, свою жизнь!
Юбка начинает управлять им, юбка делает его собственностью и дрянью, она тащит его за собой, не отцепляясь, присосавшись словно громадный клещ, тянет его соки, твердит наставления, управляет им словно деревянной куклой, то ослабляя, то натягивая мерзкие помочи.
Они строят дом, рожают младенцев и сажают фикусы, они покупают табуретки, тарелки и диваны, они отправляются в скучнейшие, никому не интересные туры по пляжам и кофейням, они смотрят нелепые фильмы, с историями похожими одна на другую, они ложатся в одну и ту же кровать, изо дня в день, из недели в неделю, прижимаясь друг другу на мгновение и засыпая, устав от самих себя...
Я сидел с дочерью на Кутузовском, возле какой-то нелепой стелы. Было около полуночи. Я обожаю московские проспекты, огромные, несущие сотни совсем безумных огней Бог знает куда.
Прохожих, разумеется, уже не было. Вдруг показался человечек, невысокий, средних лет мужчина, неряшливо, но довольно чисто одетый. Я было насторожился, но он торопливо поднялся к нам и задал самый странный вопрос, который только можно было ожидать в такое время.
- Знаете вы кто такой Жюль Верн? - спросил человек.
Я ответил, что похоже Жюль Верн - французский писатель. Он вздохнул.
- Не поверите, - сказал он, - Сегодня я нашел шестьдесят томов этого самого Жюль Верна. Шестьдесят! Сколько это может стоить?
Я ответил, что не знаю точно, но если это хорошее издание и прилично сохранившиеся, то можно недурно заработать. Мужчина достал сигарету, помял её в пальцах и присел рядом.
- Не первый случай, - сообщил он, - Прошлым летом я заработал сто пятьдесят тысяч долларов. Да, сто пятьдесят тысяч долларов! Огромные деньги!
Я осмотрел его. Мужчина, несмотря на добротную одежду, по видимому был бездомным.
- Да, сто пятьдесят тысяч долларов, - повторил он.
После чего, он рассказал нам длинную, но совершенно фантастическую историю о каких-то найденных им контейнерах, до краев заполненных редкими книгами, о бесчисленных томах Достоевского, Бальзака и Толстого, о редких альбомах Рембрандта с самыми отличными иллюстрациями, о том, как он пытался продать эти альбомы на каком-то невозможном московcком рынке и как одна красивая и богатая дама, чуть поторговавшись, вдруг взяла и выложила круглую сумму, заплатив чуть ли не по двести пятьдесят долларов за каждый...
Незнакомец рассказывал это в таких мельчайших подробностях, с такими тончайшими деталями, в таких даже лицах, что не видя его сейчас перед собой, не видя явно бедственное, нищенское его положение, я бы, пожалуй, и поверил.
Он припомнил, как звали героев невероятной сделки, что была за погода, какое время дня и что пили они со своим закадычным другом, не в силах осознать свалившуюся на них удачу.
Но ведь это было нелепо, невероятно и немыслимо, бедный, бездомный московский человек, сидящий в майскую полночь на ступенях кутузовской стелы и рассказывающий о Рембрандте, книгах и своих сотнях и сотнях тысячах долларов...
